Некоторые с детства помнят ужас, когда на похоронах взрослые заставляли подходить к открытому гробу и целовать в лоб умершего родственника. Сегодня же родители порой впадают в другую крайность: прячут детей от любой информации о смерти, выдумывают сказки о близких, которые «улетели на облачко», и боятся травмировать ребенка каждым мрачным поводом. При этом в сказках, считающихся детскими, Синяя Борода убивает жен, а волк съедает бабушку. Но действительно ли жесткая цензура защищает детскую психику или, наоборот, делает ее беспомощной перед реальностью? Где проходит грань между естественным любопытством к теме смерти и интересом, сигнализирующим об опасности? Эти и другие вопросы «Зеркало» задало психотерапевтке, директорке Европейского института современной психотерапии в Вильнюсе Анне Матуляк.
Если смерть в семье замалчивают, ребенок лишается важного жизненного опыта
Не существует темы, которая гарантированно травмировала бы ребенка, равно как и не бывает абсолютно «лишней» для него информации, сразу обозначает Анна Матуляк. Все зависит от возраста, имеющегося опыта и того, сформированы ли у ребенка навыки самоподдержки.
— Главное — это не сам факт какого-то события, а способность ребенка его переработать, — объясняет психотерапевтка. — Попадет ли он в травмирующий опыт, зависит от наличия ресурса — в том числе в виде взрослого рядом.
Стремление оградить детей от переживаний, боли и старения вполне рационально, соглашается Матуляк: детская психика и правда не способна справляться со взрослой нагрузкой. Однако часто желание уберечь детей превращается в попытку скрыть сам факт конечности жизни.
— Иногда взрослые начинают защищать ребенка не от чрезмерной информации, а как будто от самой реальности: «Ой, не думай об этом, это когда-нибудь потом». Но ребенок и так с этим столкнется. Например, в разговоре с другими детьми, увидит в соцсетях, — перечисляет Матуляк. — Это неизбежно, и полностью от такого оградить просто невозможно. И если об этом нельзя говорить с родителями, то ребенок тогда усваивает: это что-то настолько ужасное, что мне даже про это не говорят. Кроме того, если смерть в семье замалчивают, ребенок лишается важного жизненного опыта. Появляются мифы — мол, бабушка уснула или попала на облачко, детей не берут на похороны.
В итоге ребенок не огражден, а остается с тяжелым опытом один на один, говорит Анна Матуляк. Более того, остается без необходимых ритуалов, символизации, которые помогают сложные переживания переварить.
— Задача родителей — не исключить из жизни все опасное, а дозировать реальность и помогать ее выдерживать, — подчеркивает психотерапевтка. — Находясь рядом, вы даете опыт: «Есть вещи страшные и необратимые, но я могу их переживать — и рядом остается взрослый». Со временем этот навык внешнего сопровождения превращается в ту самую самоподдержку.
Сюжет из книги воспринимается психикой гораздо легче, чем 30-секундный ролик со сценами войны
На первый взгляд, классические сказки наполнены жестокостью: волки съедают бабушек, ведьмы пытаются убить детей, мачехи отправляют падчериц в лес. Но нюанс в том, что для психики крайне важна форма, в которой подается пугающий контент.
— В сказках все символизировано, — объясняет Анна Матуляк. — Механизмы вроде «в некотором царстве», «давным-давно», «за тридевять земель» дают психике сигнал: это происходит не прямо сейчас, появляется определенная дистанция. Кроме того, у сказки есть четкая структура с сюжетом, где опасность преодолевается, а добро побеждает.
Психотерапевтка подчеркивает, что ребенок бессознательно проживает напряжение и овладевает своим страхом через повторение одного и того же сюжета. Именно поэтому дети часто просят читать одну и ту же сказку по кругу.
— Новости и видео в медиа устроены иначе: там нет символической дистанции, события разворачиваются с реальными людьми, а кадры добавляют вид крови и крики. Поэтому условный Синяя Борода из книги воспринимается психикой гораздо легче, чем 30-секундный ролик со сценами войны, — акцентирует Матуляк.
Сегодня наблюдается смена отношения к теме ухода из жизни — и это, по мнению собеседницы «Зеркала», существенный культурный сдвиг. По ее словам, раньше старение, болезни и смерть чаще происходили дома, и дети соприкасались с ними ежедневно. Сегодня большая часть этого процесса скрыта.
— Нынешние родители (в частности, миллениалы) — это поколение, об эмоциональной сфере которого в детстве мало кто заботился. Их заставляли участвовать в ритуалах — например, их заставляли пойти и поцеловать умершего родственника. И они с дрожащими руками, сдерживая отвращение, закрывая глаза, боясь, трясясь, шли и целовали этого покойника, хотя у них чуть ли не земля под ногами проваливалась. Тогда никто не задумывался, что ребенок чувствует, переживает. Неудивительно, что, став взрослым, такой человек проявляет гипербдительность и воспитывает своих детей «от обратного».
Как говорит Анна Матуляк, это привело к тому, что простая эмоциональная боль стала приравниваться к травме.
— Но это не одно и то же. Смерть близкого должна расстраивать, — уверяет Матуляк. — Если после такого события дети плачут или плохо спят — это не признак травмы, а нормальная работа психики, которая перерабатывает горе. Ребенку важно понять: произошло тяжелое событие, но я с ним справляюсь. Психическое здоровье — это не отсутствие тяжелых чувств, а способность их интегрировать в свою жизнь и жить дальше.
Дети воспринимают многое буквально, поэтому бабушку не стоит отправлять «на облачко»
В итоге Анна Матуляк выступает за честность в вопросе общения с детьми на тему смерти.
— Формулировки вроде «уехала далеко-далеко» или «улетел на облачко» — это не забота. Ребенок все равно узнает правду и воспримет обман как предательство. Лучше давать простые объяснения: «Бабушка (или любой другой родственник) умерла, ее тело больше „не работает“, она больше не чувствует боли и не вернется». Избегайте понятий «уснула» или «потерялась» — дети воспринимают все буквально, — предупреждает психотерапевтка.
Еще собеседница отмечает, что восприятие конечности бытия меняется с возрастом. К примеру, дошкольники все еще склонны к магическому мышлению.
— Чужую смерть ребенок может связывать со своими «плохими» мыслями, — говорит специалистка. — В этот период важно проговаривать, что люди не умирают от того, что на них кто-то разозлился. В младшем школьном возрасте приходит осознание, что смерть необратима и касается каждого. Это порождает вопросы: «А ты умрешь? А я?» Ответ должен быть честным, но дающим опору: «Да, все люди когда-нибудь умирают, но обычно они живут долго. Я здорова и собираюсь прожить с тобой еще очень много лет».
А вот подростки, по утверждению Матуляк, и вовсе сами переживают символическую смерть — уход из детства и «рождение» в качестве взрослого. Поэтому тема конечности жизни в таком возрасте может проявляться в любимой атрибутике или частых вопросах о смысле жизни. Для родителей это не повод для испуга — скорее приглашение к глубокому диалогу, успокаивает психотерапевтка.
— Что касается похорон, ребенок вполне может на них присутствовать, если сам этого захочет. Главное — предварительно объяснить, как выглядит тело и что вокруг будут плакать люди, а также дать право в любой момент уйти. Сам по себе открытый гроб не является травмой, травмирует отсутствие подготовки и поддержки, — еще раз подчеркивает Матуляк.
Из-за игры в «похороны» можно не переживать. Проблема — систематическое причинение боли другим
Не должно родителей пугать и то, что дети в рамках игр исследуют тему смерти, боли и страданий. Психолог подчеркивает, что дети исследуют грань между живым и неживым. Когда ребенок хоронит жука, он тоже через игру осваивает форму обращения со смертью.
— Одиночный эпизод, когда ребенок оторвал мухе крыло, может быть смесью любопытства и еще не развитой эмпатии, — отмечает психотерапевтка. — Совсем другое дело — систематическое и намеренное причинение боли тем же животным, когда ребенок ищет реакцию страха, получает удовольствие от власти над слабым или не реагирует на замечания. Это повод насторожиться: за этим может стоять попытка справиться с собственной беспомощностью или разрядить агрессию.
Реакция взрослого должна быть спокойной: «Я не позволю причинять живому существу боль». А наказывать ребенка физически бессмысленно, уверяет психотерапевтка.
— На детских площадках можно увидеть сцену, когда ребенок причиняет боль какому-то другому ребенку, допустим, обсыпает песком или ударяет. Подходит мама или папа, шлепает по попе и говорит: «Бить других нельзя», — описывает пример собеседница. — Это абсолютно нелогичная и противоречащая всякой логике картина. То есть ребенка бьют за то, что он бьет. И получается, ребенок усваивает парадоксальную идею, что на самом деле меня ругают за насилие, но насилие разрешено. Просто прав тот, кто сильнее, а бить или причинять боль нужно тому, кто слабее.
Специалистка советует говорить с ребенком, что он чувствовал, было ли ему интересно. И уже разбираться дальше, в зависимости от ответов. При этом стратегию приобщения ребенка к «суровой реальности» Матуляк тоже называет опасной. Что это значит?
— Позиция «мир ужасен, пусть привыкает» приводит к перегрузке нервной системы ребенка. Это может проявляться резко усилившимся страхом разлуки с родителями, ночными кошмарами, поведенческим регрессом, навязчивым избеганием темы или, наоборот, гиперодержимостью ей, — перечисляет Матуляк. — Но, опять же, попытка изолировать от любого негатива лишает ребенка инструментов встречи с реальностью.
Оптимальным подходом специалистка считает метод, похожий на прививку: реальность должна выдаваться микродозами — ровно столько, сколько ребенок способен переварить прямо сейчас.
— Видя смерть родственника и наблюдая плачущую, но продолжающую жить маму, ребенок получает мощное послание: реальность бывает страшной, но о ней можно говорить, ее можно переживать. И жизнь после этого продолжается, — резюмирует Анна Матуляк.
Поблагодарить за статью